Государственное управление во время войны для любой страны становится важнейшим фактором победы и даже выживания. Особое значение при этом обретают ее средства защиты — вооруженные силы и органы госбезопасности. СССР во Второй мировой войне, в тяжелых условиях, продемонстрировал единство и прочность фронта и тыла, вклад в дело победы всех народов, регионов и учреждений, перестроивших свою деятельность согласно военной обстановке. Это касалось и органов госбезопасности Мордовской АССР. Для сравнения методов и результатов работы этих органов до и во время Второй мировой войны необходимо предварительно рассмотреть их деятельность в 1930-е гг. Для аграрной Мордовии важнейшим направлением «построения социализма» явилась социализация сельского хозяйства, проводимая в форме сталинской коллективизации. 17 ноября 1929 г. ЦК ВКП(б) во главе с И. В. Сталиным принял резолюцию «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», в которой утверждалось, что начался спонтанный переход  к сплошной  коллективизации районов и округов,  и выдвигалась задача сплошной коллективизации отдельных областей. 5 января 1930 г. она была дополнена постановлением ЦК «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхоз­ному строительству», объявлявшим «крутой поворот от политики ограничения кулачества к политике ликвидации кулачества как класса на основе сплошной коллективизации» и устанавливавшим временные рамки для последней по различным зонам. На Средней Волге ее предусматривалось закончить в основном осенью 1930 г.^[1] В полной мере сознавая репрессивный характер акции, в преддверии многочисленных арестов и раскулачиваний, партийная верхушка предельно упро­стила механизм репрессий и практически отменила судебные про­цедуры. Как известно, приговоры тем, кто признавался «классово-враждебным элементом», выносили так называемые тройки в составе первого секретаря райкома, председателя райисполкома и начальника ме­стного ОГПУ. Основным инструментом коллективизации наряду с партийными органами должен был служить аппарат ОГПУ во главе с В. Р. Менжинским, затем Г. Г. Ягодой. Выполняя распоряжения высших партийных органов ОГПУ в Мордовии, провел превентивные репрессии, в ходе которых только с 1 января по 1 апреля 1930 г. было арестовано 2 363 человек^[2]. Анализ социального состава арестованных  и осужденных, в т. ч. на вы­сылку из автономии, свидетельствует, что весной 1930 г. ОГПУ не столько занимался «ликвидацией кулачества как класса» сколько забирал без разбора всех, в ком мог усмотреть потенциальных противников «сплошной коллективизации». Десятки тысяч людей лишались избирательных прав. Аресты производились по квотам, спущенным сверху и спискам, намеченным местными функционерами. Де­лались они и с целью вербовки осведомителей. В частности, так планировалось завербовать 30 чел.: 22 «нелишенца» и 8 «ли­шенцев» (избирательных прав). В начале 1930 г. было осуществлено первое выселение целых семей. Сначала было запланировано выселение 1200 семей общей численностью 8400 человек, для чего было подготовлено 11 эшелонов, однако массовое возмущение крестьян остановило этот процесс. В итоге за кампанию 1930 г. двумя эшелонами было выслано 317 семей. Их отправили в Северный край^[3]. В 1932 г. принудительное массовое выселение было несколько ограничено, но продолжалось до войны. Репрессии, так сказать «на законных основаниях», которыми сопровожда­лась коллективизация на местах, дополнялись огромным количе­ством злоупотреблений с целью наживы, сведения личных счетов, удовлетворения разнообразных низменных чувств исполнителей, что нередко было следствием их низкого интеллектуального и нравственного уровня, так как чаще всего приказы о раску­лачивании и выселении односельчан исполняла наименее куль­турная часть деревни.

Массовые репрессии, стравливание бедных и зажиточных кре­стьян, колхозников и единоличников, активная пропаганда уже в 1931–1935 гг. произвели коренной перелом в социально-поли­тическом состоянии мордовской деревни. В колхозах оказалась большая часть крестьянства, ими были охвачены почти все села Мордовии, однако план коллективизи­ровать 95 процентов крестьянских хозяйств к концу первой пятилетки (1928–1932 гг.) оказался нереальным и для 1939 г. У единоличников была отобрана практически вся земля, но, даже по официальным данным, 12 процентов из них, несмотря на все репрессии, страх ареста и выселения, непомерные налоги и т. д., предпочли остаться вне колхоза. С 1930 по 1939 г. Мордовия лишилась более 30 тыс. крестьянских хозяйств, в условиях, когда шло их интенсивное разделение. Это было вызвано как принудительным выселением, так и бегством крестьян из деревни и из автономной области (с 1934 г. республики). Из анализа документов и статистических данных следует од­нозначный вывод, что коллективизация стала основной причиной резкого уменьшения численности крестьян в Мордовии. При этом из деревни «изымалась» лучшая часть крестьянства. Ведь зажиточность в условиях общины была чуть ли не един­ственным способом реализовать незаурядные умственные и фи­зические качества ее членов, их высокий энергетический потен­циал. Выселялись   также те, кто был способен на сопротивление, на чувство собственного достоинства. По­этому аресты, раскулачивания и выселения, сопровождавшие коллективизацию, нанесли непоправимый урон генофонду кресть­янства.

Кроме коллективизации, еще одним наиболее трагическим явлением, оказавшим негативное влияние на жизнь Мордовской автономии, стал сталинский террор второй половины 1930-х гг. Массовые аресты и казни, вслед за крестьянами, «нэпманами и буржуазными специалистами» захватили представителей партийных и государственных органов, науки, литературы, искусства, что практически уничтожило в Мордовии высший слой национальной интеллигенции. СССР переходил от диктатуры партии к единоличной диктатуре Сталина. Этот удар по остаткам уже внутрипартийной демократии осуществлялся в условиях, «всенародного об­суждения и принятия» демократичной Конституции 1936 г.,  гарантировавшей  гражданам широкие права и свободы и в тоже время — совершенно патологической нетерпимости властей к малейшему инакомыслию. Как известно, Президиум ЦИК СССР принял постановление о порядке рассмотрения обвинений в подготовке или совершении террористических актов. На следствие по этим делам отводилось не более 10 дней, они рассматривались без прокурора и адвоката. Обжалование и помилование не до­пускались. Приговоры к высшей мере наказания приводились в исполнение немедленно. В 1937 г. действие этого постановления было распространено на дела о вредительстве и диверсиях. Максимальный срок за государственные преступления повышался с 10 до 25 лет. Дела по политическим обвинениям вообще стали рассматриваться во внесудебном порядке, при этом приговоры, в том числе с применением высшей меры наказания, могли объ­являться целыми списками.

Численность репрессированных в этот период в Мордовии пока определяется примерно в 18–20 тыс. чел. Что же касается всего мордовского народа, то его потери в 1930-е гг. и особенно во второй их половине точно подсчитать оказалось невозможно. При этом необходимо подчеркнуть, что основной его ареал — Сред­не-Волжский край — относился к наиболее пострадавшим регио­нам, таким как Ленинградская область, Украина и др. По данным Д. А. Волкогонова, здесь в 1937 г. почти в половине райкомов ВКП(б) оставалось лишь по 2–3 чел. в то время, как только бюро каждого райкома должно было по уставу включать 7–9 чел. и 3 секретарей. Такое положение даже сталинским окружением было признано чрезвычайным^[4].

Коллективизация, казни 1937–1939 гг. и вызванная ими массовая миграция привели к катастрофическим последствиям. С 1931 г. началось быстрое уменьшение до того возраставшего населения. К 1939 г. оно абсолютно сократилось с 1,43 млн. до 1,19 млн. человек или на 240 тыс.  При этом жителями Мордовии официально числилось до 40 тыс. заключенных и охраны здешних лагерей. С учетом же естественного прироста прямые потери населения автономии составили около 400 тыс. человек, одновременно доля мордовского населения сократилась с 40 процентов в 1930 г до 34 процентов в 1939 г. Это сокращение также стало прямым следствием целенаправленных репрессий. Такой деградации в этот период не испытала больше ни одна автономия Поволжья. Эти колоссальные утраты носителей мордовского национального самосознания усугублялись коренной ломкой всей обычной среды их обитания. Был разрушен складывавшийся тысячелетиями хозяйственный уклад жизни, традиционные представления о морали, различными способами вывезена за пределы коренного района и разбросана по всей стране наиболее жизнеспособная часть мордовского народа, что нанесло разрушительный удар по его генофонду, запасу жизненных сил.

Менее заметными, но не менее разрушительными явились социально-политические и морально-психологические последствия репрессий. Проведение карательных акций параллельно со строительством мордовской государственности, под формальным руководством мордовских деятелей и демагогическим прикрытием «коренизации аппарата», «развития национальной культуры» и т. п. во много дискредитировало национальную идею как в мордовской, так и местной русской среде, породило многие проблемы межнационального сосуществования в республике. Оставшиеся после репрессий 1930-х гг. национальные кадры управления, в основном, были представлены интеллектуально и нравственно малоразвитыми, на всю жизнь напуганными людьми, пренебрежительно относившимися к истории, языку и культуре своего народа. В рамках, сложившейся в стране, командно-административной системы бюрократический аппарат Мордовии формировал традиции национал-нигилизма в своей среде, активно внедрял их в общественное сознание, воспроизводил последующие поколения бюрократов по образу и подобию своему. После репрессий мордовская автономия не только не выполняла своей главной функции, ради которой была организована — создания оптимальных условий для развития мордовского народа, но даже способствовала его политической и психологической дезинтеграции, делала практически беспомощным перед бессистемным и разрушительным выкачиванием из его среды людских и материальных ресурсов^[5].

Следует подчеркнуть, что, борясь с т. н. «врагами народа» органы своими репрессиями сами готовили их. Количество людей, которых ОГПУ, а затем НКВД относило к антисоветским эле­ментам, постоянно росло, причем за счет тех групп населения, которые партийное руководство традиционно считало своей соци­альной базой. Если в 1930 г. после первой неудачной попытки сплошной коллективизации в Мордовии к антисоветчикам отно­силось 490 чел., в том числе 250 бывших жандармов и бывших агентов полиции, 25 бывших офицеров белых армий, 169 членов бывших участников антибольшевистских восстаний и т. д., то в 1939 г. после «изъятия» десятков тысяч «кулаков и врагов народа» на учете НКВД состояли уже 6 021 чел. из «антисоветского элемента, преимущественно крестьян и рабоче-крестьянской ин­теллигенции»^[6]. Коллективизация, выселение, рас­кулачивание, аресты, казни и одновременно увеличение партий­но-бюрократического и репрессивного аппарата не только привели к уничтожению и подавлению лучшей части народа, но и про­дуцировали действительных противников режима из тех, кто рань­ше был его защитником. Социализм начинал пожирать сам себя. В этом аспекте известное сталинское выражение, что с развитием социализма классовая борьба обостряется, звучало вполне спра­ведливо.

К концу 1930-х гг. репрессивные меры НКВД, перестали давать эффект, когда дело касалось организации работ. Некомпетентность, боязнь ответ­ственности новых кадров, приходящих на смену более квалифицированным предшественникам, буквально парализовывали их волю и инициативу, что крайне отрицательно сказывалось на всей системе управления в республике. Хаос в общественной жизни, вызванный деятельностью НКВД, в преддверии войны с Германией, как известно, вынудил сталинское руководство ослабить репрессии. В марте 1939 г. на XVIII съезде ВКП(б) их главным виновником был объявлен Н. И. Ежов, которого сменил Л. П. Берия. В свою очередь репрессировались кадры Ежова на местах. В Мордовии за фабрикацию политических дел, выбивание фальсифицированных показателей пытками и другие «перегибы» 17 сотрудников Мордовского НКВД во главе с наркомом Н. В. Красовским были отданы под суд, в т. ч. пятеро из них приговорены к расстрелу. Репрессии ещё продолжались, но носили более ограниченный характер^[7]. Подобный процесс шел по всей стране.

На дальнейшее ослабление репрессий повлияли итоги Советско-Финляндской войны 1939/40 г. Почти пятикратная разница в безвозвратных потерях, не смотря на колоссальное превосходство Красной армии в численности, техническом обеспечении и вооружении, мно­гими отечественными и большинством зарубежных исследователей объясняется, главным образом, низким уровнем командования в советских частях и соединениях^[8], что явилось прямым следствием сталин­ских репрессий, когда только за 1937 и до сентября 1938 г. было аресто­вано до 40 тыс. опытных командиров Красной армии и ВМФ. По сведениям отечественных историков НКВД уничтожил вдвое больше советских полководцев, чем их погибло в Великой Отечественной, практически, во всей Второй мировой войне^[9], что не могло не сказаться отрицательно на всех уровнях военной организации.

В трудах отечественных и зарубежных историков справедливо говорится, что неожиданные итоги этой войны в значительной мере изменили как внутреннюю, так и внешнюю политику И. В. Сталина.           Были произведены серьезные кадровые перемены: с высших военных постов сняты многие руководители, не соответствующие служебному   положению   в т.  ч.   личный   друг   генсека, нарком   обороны К. Е. Ворошилов. В тоже время восстановлено в армии около 11 тыс. ранее репрессированных командиров^[10]. Ротация кадров захватила и партаппарат, включая его верхушку; 21 февраля 1941 г. кандидатами в члены Политбюро ЦК ВКП(б) были введены сразу три молодых талантливых организатора: Н. А. Вознесенский, Г. В. Маленков, А. С. Щербаков. Тем не менее, восстановить кадровый потенциал, разрушенный в 1937–1939 гг. особенно в армии, к началу войны не удалось.

Изменение внутренней политики государства, естественно, сказалось и на деятельности органов госбезопасности, что имело место и в Мордовии.  Если в 1937–1939 гг. по данным НКВД здесь  было арестовано (по терминологии органов «изъято») 5242 чел., то в 1940 г. — 187, а за первую половину 1941 г. — 77 чел.^[11] При подготовке и в течение войны органы госбезопасности Мордовии главное внимание стали уделять не поискам внутренних «врагов народа», а укреплению производственной дисциплины, борьбе с уклонением от фронта, развившимися уголовными преступлениями и обезвреживанию действительных врагов государства.

Меры по укреплению дисциплины характеризовались следующими масштабами. Например, на Саровском машиностроительном заводе, где работало 793 чел. уже к осени 1940 г. были заведены дела на 110 чел. Из них осуждено 75 чел., т. е., практически каждый десятый работник, в т. ч. 24 чел. приговорены  к тюремному заключению, 40 чел. к исправительно-трудовым работам^[12]. «Укрепляя дисциплину в рядах трудящихся», спецслужбы подобные же санкции применяли и к своим рядам. Число сотрудников Наркомата внутренних дел Мордовии, подвергнутых различного рода  взысканиям от дисциплинарных до уголовных, во вторую половину 1940 г. возросло в 2,3 раза по сравнению с первой половиной и достигло 112 чел. (17%  от  657 чел.): 6 из них были преданы суду, 20 уволены, 49 подвергнуты дисциплинарным взысканиям и т. д.^[13]

Дезертирство. Следующим направлением стала борьба с дезертирством, которое за 1941–1945 гг. в крае не превышало среднероссийских показателей и составило около 5 промилле от численности населения или примерно 1 промилле в год. Так, в Мордовии в 1942 г., когда начались массовые облавы на дезертиров, было задержано 245 «уклоняющихся от призыва в армию» и 1251 «дезертировавших из своих частей»; в 1943 г. — соответственно 396 и 1928; в 1944 г. — 140 и 1268; в 1945 г. — 79 и 268 чел. Всего за 1941–1945 гг. здесь «задержали» 5575 чел., в т. ч. 4715 «дезертировавших из своих частей» и 860 «уклоняющихся от призыва»^[14].

Примерно такой же уровень наблюдался в соседних регионах. Например, в Куйбышевской (с Ульяновской) области в 1943 г. «только органами милиции» было задержано 1352 дезертира, 2464 чел. «нарушивших правила учета» и 2795 «уклоняющихся от призыва»^[15]. Под суд попадало около пятой части «дезертиров и уклонистов», т. е. меры их наказания нельзя признать слишком жестокими. В случае массовых явлений дезертирства и уклонения репрессии усиливались. Так, в июне 1942 г. в с. Ломаты Дубенского района Мордовии НКВД выявил 72 «уклониста-членовредителя»; из них осудили 35 чел., в т. ч. к расстрелу 5 чел., к 10 годам заключения — 30 чел.^[16]

Борьба с подрывной деятельностью   включала в себя, как выявление и ликвидацию прямых агентов германской разведки, так и аресты советских граждан, выражавших свое недовольство политикой властей, голодом и т. д.

По сообщениям НКВД, были ликвидированы следующие подрывные группы (табл. 1):

Таблица 1.

Ликвидация подрывных групп*

* Табл. сост. по: Архив УФСБ РФ по РМ. Д. 31–2. Л. 20–22.

Кроме групп, указанных в таблице 1, в Мордовии были задержаны одиночные шпионы и диверсанты: Спурков А. И., «изобличивший» 5 чел., переброшенных через линию фронта; Гнеушев П. М., — выдавший 4 чел., в т. ч. одного резидента; Голуб И. П. назвавший имена и характеристики 6 немецких шпионов,  направленных в различные города страны; Костин А. М., указавший на 12 чел., заброшенных вместе с ним; Романовский С. М., давший информацию о 11 немецких диверсантах. Всего за годы войны на территории Мордовской АССР было арестовано 59 «членов шпионских и диверсионных групп, переброшенных немецкой разведкой для подрыва работы в тылу Красной Армии»^[17].

Борьба с подрывной деятельностью включала в себя также аресты советских граждан, выражавших свое недовольство политикой властей, голодом и т. д. Обвинение в групповой агитации и антисоветской пропаганде мог повлечь за собой простой обмен мнениями нескольких человек, включающими положительную оценку действий германской армии или даже рассказанный анекдот, связанный с войной. Так, по данным НКВД с 22 июня 1941 г. по 1 января 1945 г. в Мордовии было «изъято» 1040 чел.  «контрреволюционного элемента», к которым относили местных жителей, обвиненных в антигосударственной пропаганде.  Кроме того, на 1 июня 1945 г.  здесь на «активном учете» состояло 876 чел. и на «подсобном» — 2186 чел., в той или иной мере замеченных «в антисоветских настроениях»^[18].  Эти «настроения» могли обойтись их носителю весьма дорого. Например, 22 июня 1941 г., высланная в г. Ардатов  из Ленинграда  гражданка Кельмуц, чей муж был ранее арестован, на вечеринке подняла тост «за фашизм», за что была осуждена на 10 лет, а присутствовавший там, но не донесший на неё  коммунист Матвеев — исключен из партии. Позднее он неоднократно в 1942, 1944, 1959 гг. подавал заявление о восстановлении, но не был восстановлен^[19].

Криминалитет. В годы войны существенно ухудшилась криминальная обстановка и борьба органов госбезопасности с криминалитетом стала еще одним важным направлением их деятельности. В этом были замечены и некоторые сотрудники НКВД. Так, например, в Ладском районе работники районного отдела НКВД проводя обыски у подозревавшихся в воровстве, забирали себе часть ворованного, за взятки прекращали дела о хищениях, отбирали у торговцев на рынке продукты и т. д., даже воровали овец^[20]. Отдельного упоминания «достойна деятельность» банды, которую удалось обезвредить только в 1946 г. Всю войну она грабила учреждения и отдельных граждан на территории Мордовии и соседних областей. Вышли на нее совершенно случайно при нарушении, если можно так выразиться, внутрибандовской дисциплины одним из членов группировки (он совершил индивидуальный грабеж и попался). Как оказалось, она в значительной степени состояла из сотрудников НКВД и возглавлялась начальником уголовного розыска г. Саранска С. Я. Лопасовым, который все эти годы ее ловил^[21]. В условиях повсеместного дефицита спекулянты и жуликоватые начальники экстраординарно обогащались. Все это отразила поговорка тех лет: «Кому война, а кому мать родна».  Иногда не надеясь на милицию и власти население, начинало «вспоминать» общинные традиции и бороться с воровством собственными силами. Криминальную обстановку обостряли так же конфликты между так сказать «начальниками и подчиненными». Люди, у которых уполномоченные по воле государства отбирали последние продукты и прочее мстили им. Участились случаи нападений на представителей власти, поджогов, наиболее многочисленные в Ромодановском районе^[22].

Общая картина этих явлений представлена в табл. 2.

Таблица 2

Криминальная обстановка в Мордовии в 1941-1950 гг.^*

*Табл. сост. по: Архив УФСБ РФ по РМ. Д. 36–69. Л. 23–24.

Борьба с воровством и грабежами, которые стали принимать массовый характер, с развившимся бандитизмом занимала важнейшее место в работе органов госбезопасности наряду с подрывной деятельностью. Всего за 1941–1950 гг. в Мордовии зафиксировали 26902 уголовных преступления. Их пик пришелся на 1942 г., когда было учтено 6346 (в 1941 г. — 1658, в 1950 — 164). За это время была ликвидирована 131 «банда», арестовано 615 «бандитов и бандподсобников», изъято 46 автоматов, 183 винтовки, 1015 единиц другого огнестрельного оружия. Было также зафиксировано 29720 преступлений по лини ОБХСС и арестовано по ним 7236 чел. Здесь пик пришелся на 1946 г. (соответственно 6142 и 1249)^[23].

Вывод. Деятельность спецслужб Мордовии в годы Второй мировой войны, в основном, соответствовала их прямому назначению, а оценка их действий с учетом довоенного периода, показывает, что спецслужбы — это инструмент, который в зависимости от способов использования центральной властью, может служить как разрушению, так и защите своего государства.

[1] ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1925-1939). Ч.  2.  М., 1941.  С.  374, 381, 389, 390.

[2] Центральный государственный архив Республики Мордовия (ЦГА РМ). Ф. Р-238.  Оп.  11. Д.   46.  Л. 104; Д. 36. Л. 117).

[3] Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Мордовия (АУФСБ РФ по РМ). Д. 13-2. Л. 8-9, 92,122-123.

[4] Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия: в 2 т.  Т. 1. М., 1990. С.  382.

[5] Абрамов В. К. Мордовское национальное движение. Саранск, 2007. С. 112-113.

[6] Абрамов В.К. История мордовского народа. ХХ век (1897-2010). М.: Политическая энциклопедия, 2025. С. 290.

[7] Там же. С. 329.

[8]Типпельскирх К. История Второй мировой войны. Пер. с нем.  М., 1956. С. 173.

[9] История России. ХХ век. М.: Аст, 1997. С. 412.,

[10] Там же. С. 116.

[11]Абрамов В. К. Мордовия в годы Второй мировой войны // Мордовия в годы Второй мировой войны. Сб. ст. / МордГУ им. Н.П. Огарева. Саранск, 2006. С. 16.

[12] Центральный государственный архив Республики Мордовия (ЦГА РМ). Ф. 269-П. Оп. 3. Д. 51. Л. 1,7

[13] ЦГА РМ. Ф. 269-П. Оп. 3. Д. 287. Л. 2

[14] Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Мордовия (АУФСБ РФ по РМ). Д. 36-69. Л. 23.

[15] Государственный архив социально-политической истории Самарской области (ГАСПИ). Ф. 656. Оп. 35. Д.106. Л. 3.

[16]Абрамов В. К. Мордовия в годы Второй мировой войны … С. 64-65.

[17] Архив УФСБ РФ по РМ.  Д. 36–69. Л. 20–23

[18] Архив УФСБ РФ по РМ. – Д. 31–2.  Л. 25, 20; Абрамов В. К. Мордовия в годы Второй мировой войны … С.72-73.

[19] ЦГА РМ. Ф. 269-П. Оп. 6. Д. 770. Л.  8

[20] Абрамов В.К. История мордовского народа. ХХ век (1897–2010). С.,383–384.

[21] Там же. С. 607.

[22] Архив УФСБ РФ по РМ.  Д. 24–15.  Л. 20–21, 43, 45, 97.

[23] АУФСБ РФ по РМ. Д. 36-69. Л. 23-24.